›› Книги ›› Другие книги ›› Биробиджанские грёзы



Биробиджанские грёзы. – Хабаровск. Издательский дом "Частная коллекция". 112 с. 2009 г.

Содержание:

СТАНЦИЯ БИРОБИДЖАН ВПЕРВЫЕ

БИРОБИДЖАН В СЕРДЦЕ МИРА

ПЕРВЫЕ БИРОБИДЖАНСКИЕ РАДОСТИ

В ПОИСКАХ БИРОБИДЖАНСКОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ

БИРОБИДЖАНСКИЙ ПОВОРОТ ПОЕЗДОВ ДАЛЬНЕГО СЛЕДОВАНИЯ

КОЕ-ЧТО О БИРОБИДЖАНСКИХ ЖУРНАЛИСТАХ

СОМНИТЕЛЬНЫЕ РАДОСТИ В БИРОБИДЖАНЕ

НЕСОМНЕННЫЕ РАДОСТИ НАШЕГО ДЕТСТВА

НАЛИВАЛИ ЛИ В БИРОБИДЖАНЕ?

ГОРОДСКИЕ ЧУДИКИ

БИРОБИДЖАН КАК ЖЕРТВА ХОЛОДНОЙ ВОЙНЫ

БИРОБИДЖАН В ОГНЕ ХОЛОДНОЙ ВОЙНЫ

КИНО НАШЕГО ДЕТСТВА

ВТОРЖЕНИЕ ИЗРАИЛЯ В БИРОБИДЖАН

ЕВРЕЙСКИЙ ВОПРОС В ЕВРЕЙСКОЙ ОБЛАСТИ

КУДА ПОЙТИ УЧИТЬСЯ В БИРОБИДЖАНЕ?

О ЖЕЛАНИИ ЖЕЛАТЬ ПО-БИРОБИДЖАНСКИ

ОПАСНЫЕ ИГРЫ СО СЛОВОМ

О ПРАВОПИСАНИИ ПО-БИРОБИДЖАНСКИ

В БИРОБИДЖАНЕ НЕ ПИСАТЬ СТИХОВ БЫЛО НЕВОЗМОЖНО

СТАНЦИЯ БИРОБИДЖАН ВПЕРВЫЕ

На станцию Биробиджан я прибыл по разнарядке переселенческого агентства в суровые послевоенные годы за пару месяцев до своего рождения. Привезла меня мама еще в своем животике, поэтому, как говорится, день прибытия я помню неточно. Наша кормилица корова Белка приехала с нами из далекого северного Крыма, она была из стада еврейского колхоза "Соцдорф", который в годы войны был уничтожен захватчиками и полицаями, а большая часть колхозников оказалась на дне глубокого татарского колодца. Та часть, что осталась от колхоза "Социалистическая деревня", поездом поехала в далекие края. Полицаев повезли туда же, но в другом поезде. И им не дали коров. А нам дали – как государственную премию за правильный географический выбор. Наша спасительница вместе со своими "подругами" ехала в специальном вагоне для скота в хвосте длинного эшелона. Отец на больших остановках бегал ее кормить и доить. Белка спасла нам жизнь. И если не всю, то какую-то важную ее часть. Поэтому корова стала для меня не только кормилицей; она стала объектом моего пробуждающегося сознания. Я теперь не могу представить первоначально осознанный мир без ее образа. Тут не нужно иметь семи пядей во лбу, чтобы понять, что весь мир может быть запечатлен в обычной, но любимой корове, а не только в формулах Эйнштейнов и Лобачевских.

От коровы вкусно тянуло теплом. Бабушка выводила ее на ближайший луг, и мы смотрели на утомленное солнце, любовались нашей беленькой и ласковой коровой. Корова смотрела на нас: на бабушку, на Биробиджан, на ручеек, струящийся меж берез и тополей. Этот ручеек соединял два болотца, и мы однажды все втроем увидели в журчащей воде серебристого карася.

Вполне возможно, это была священная корова, по крайней мере, такое предположение еще никем не опровергнуто. Я же это понял окончательно, когда впервые попал с бабушкой в синагогу. Но было уже поздно, я перезрел. Мне было около шести, я был уже язычником, в том смысле что во мне просыпалось неканоническое религиозное чувство: Бог и Дух Святой и ласковость парнокопытных, субстанция животворящего тепла, растворившаяся в воздухе биробиджанского детства, слились для меня в единое целое.

БИРОБИДЖАНСКИЙ ПОВОРОТ ПОЕЗДОВ ДАЛЬНЕГО СЛЕДОВАНИЯ

Не все сейчас знают, что профсоюзы являются, по словам мирового вождя, "школой коммунизма", а вагонный уют поездов дальнего следования был приготовительной школой антисемитизма. Если, по словам Станислава Лема, о его еврействе его просветило нацистское законодательство, то о моем – попутчики в поездах дальнего следования. Вообще с поездами многие связывают немало романтических переживаний. Подтверждением служат песни советских лет – "песни о главном". В железнодорожных путешествиях во мне навсегда поселилась праздничность поездов дальнего следования. В конце концов, в поезде, на всех парах примчавшегося из Москвы в Биробиджан, мог оказаться московский воздух.

В одной из таких поездок мне, десятилетнему, открыли простую истину, что я не просто еврей, но – жид. Случилось это в вагонном тамбуре дальневосточного экспресса "Хабаровск–Москва", где я был идентифицирован одним проницательным сверстником. Малый смекнул, что разношерстный люд, поднявшийся с перрона "хитрограда", как называл простой народ мой родной штетл, отмечен неблагодатью. Этот мальчик, обладая чувством вагонного юмора или взяв его напрокат у взрослых, пропел ребятишкам дразнилку, в которой говорилось о том, что наш паровоз вперед летит, а в нем хитрожопый жид сидит и тихонечко пердит. О жестокость детского взгляда на мир! Не знаю, как бы я поступил, если бы пропетое повисло в гробовом молчании, если бы оно не отозвалось печалью и гневом в моей цыплячьей душе. Если бы не взрыв хохота всей ватаги...

И тут-то оказалось, что моим эмоциям деваться некуда. Я кинулся на пацана с кулаками. Конечно, не в них дело, – какими могли быть кулаки у цыплячьей души? – а в энергии натиска, благодаря которому его тыква нанесла мощный удар по двери вагонного тамбура. Потом голову промокали ватой; были неприятности, которые улаживали взрослые...

Интересно, что два наших попутчика, рискнувшие, как и мы, сесть в веселый вагон, дядя Саша и дядя Аркаша, оценивали случившееся прямо противоположным образом. Дядя Саша говорил, что я не прав, драться нельзя, есть еще на свете глупцы, на них не нужно обращать внимания. Мир спасет доброта, зло не искоренить силой. Спиноза был прав, мой обидчик рано или поздно прочитает Эммануила Кенигсбергского, вступит в комсомол, проникнется идеями Нагорной проповеди гуманизма. Все станет на свои места, и на Марсе, как обычно, будут яблони цвести. С другой стороны, никуда не уйдешь от поражающей наповал правды: ведь, в конце концов, отходы жизнедеятельности человеческого организма будут сдувать пыль и на тропинках далеких планет – он, кажется, сказал что-то научное – все и всегда. Мол, метеоризм бывает у всех наций и всех социальных слоев. Метеоризм – он и в Африке метеоризм, что, кстати, говорит о неоспоримом генетическом единстве человеческого рода. Антисемиты, конечно, преувеличивали, что у евреев он обычно облекается в злокачественную форму, поэтому им запрещали в средние века и при немецком нацизме посещать общественные бани и плавательные бассейны, а в годы борьбы с так называемым космополитизмом при великом отце и учителе нашей эпохи усилилась поисковая работа по выявлению неправильных евреев и пригвождению их к позорному столбу антипатриотизма, хотя имелся в виду, как я думаю, обыкновенный антиметеоризм. Выбрось это из головы: никакого государственного антисемитизма на самом деле не было и нет до сих пор. Просто так сложилось, что нужно было бороться с буржуями, и если они нечаянно оказывались евреями и, как правило, неправильными евреями, то начинался шум и тарарам. Мол, бьют бедных и несчастных. А фактически били за то, что ты можешь стать буржуем или его прихвостнем, можешь стать Гейтсом или Прохоровым, если не применить превентивные меры. Кстати, эти ребята совсем не евреи, но можно ли сказать, что им не повезло? Было дело: у моего дяди, брадобрея в Белой Церкви, что под Киевом, ножницы и бритву как инструмент классового господства комиссары конфисковали напрочь, чтобы указать ему правильную классовую позицию. И не надо кичиться своей исключительностью. Ведь и русских били, если они имели лошадку и коровенку, и ослика в придачу. Как их называли? Кулачье-мужичье. Вот и деда моего друга донские казаки-хуторяне жидом стали называть, когда он захотел земляной пол в своем курене на деревянный заменить. Мол, не патриотично, так сказать, выпендриваться. Не по-нашенски. По крайней мере, если ты еще не буржуй, то можешь им стать, а тут ухо востро нужно держать. Ведь еврейство – это такая тонкая куколка, из которой может выпорхнуть обаятельная бабочка буржуазии. Или совсем наоборот: комиссары могут вылупиться. От этого евреи всегда какие-то выпорхнутые. Посмотри на Кагановича, крепкий был детина, недаром Московский метрополитен имени Ленина носил некоторое время после войны фамилию Лазаря. Лазарь или Владимир - какая разница, по сути, они – близнецы и братья, кто более матери (или мачехе?) истории ценен? Подземный мир имени Лазаря. Звучит? Звучит! Или система московских туалетов имени какого-нибудь выдающегося партгосслужащего? Однако представь: атомный ледокол "Каганович"! Звучит? Ракетный авианесущий крейсер "Рабинович"! Атомная подводная лодка: "Абрамович"! А? Так вот, били не за то, что некто был евреем, а за то, что мог наградить своим именем какую-нибудь гордость военно-морского флота. Ты думаешь, что философия имени – это фигли-мигли на пустом месте? Например, сам слышал по радио, что где-то в российской глубинке в доме на проспекте имени Красного Знамени трое ребят с криками "Аллах Акбар" устроили стрельбу из гранатомета. Так что, называть теперь этот проспект имени Зеленого Знамени? А Чернобыльскую АЭС именем Ленина назвали случайно? Отмываться-то от имен непросто. Но не всегда дело в имени: были случаи, когда могли дать по шее за то, что ты получил продуктовую посылку из Англии – за, так сказать, тайную связь с мировым сионизмом, как моя бабушка, жившая после войны в славном городе Омске. Ее после этой посылки на собрании трудового коллектива так пропесочили, что она несколько лет кряду писала письма английской королеве и, по просьбе компетентных людей, в американский госдепартамент о недопустимости вмешательства с внешней стороны во внутренние дела нашей стороны, так сказать, суверенной демократии. Бабушка посылку получила от двоюродного брата, унесшего ноги из Киева в 1920 году и ставшего добропорядочным лондонским клерком. А ведь этот бывший киевлянин не был буржуем, но погром в качестве профилактики провели как надо, причем сначала белые, потом красные. Белые били за то, что один из его братьев был с красными, а красные били за то, что другой его брат был с белыми. После такой куролесицы и перепутаницы почему-то хочется любому баловню судьбы перелететь на воздушном шаре через Ла-Манш, в крайнем случае, переплыть его на случайном бревне... И ты не оправдывай кузена моей бабушки: мол, он все равно по велению и хотению своего сердца вступил в тамошнюю компартию. Знаем мы этих "сердечных" членов с их хотением и велением... Эти партии перерожденческие, они пошли на сговор с мелкой буржуазией, которую Пугачев с университетским дипломом по линии юриста не то что недолюбливал, но во времена пароксизма революционной страсти люто ненавидел, говоря, что от нее все социальное зло на нас катит. Может быть, это и так, ведь от марксизма до пароксизма рукой подать. Ты пойми раз и навсегда: дело не в том, что ты иногда бываешь евреем, а в том, что ты представляешь конкуренцию по своим притязаниям на какое-то значение. Например, в конструкторском бюро или в литературном издательстве, или на вузовской кафедре, или где еще... Например, играя в футбол с дворовыми ребятишками и перехватив мяч у соперника, ты можешь получить в лоб простую констатацию: мало вас Гитлер перебил. И дело не в том, что твой соперник душой за Адольфа Алоизовича. Может быть – совсем наоборот, но, прости, с языка сорвалось. Или на товарищеском матче по баскетболу среди старшеклассников ты можешь прочесть на транспаранте, обращенном к израильской команде: "Счастливого вам Холокоста". Ну, и как к этому относиться? Спокойно, с юмором. Не всем этого юмора хватает, но это уже их проблемы. По крайней мере, антологию юмора еврейского народа в нескольких томах можно взять в любой приличной библиотеке. Вот если встречаются еврей и антиеврей и последний вдруг плюет в лицо еврея, то тот должен утереться, улыбнуться и спокойненько сказать, что это, мол, не его проблемы, это проблемы его визави. И все. Я думаю, что Пастернаку юмора не хватало, слишком много у него было паучьей серьезности по еврейскому вопросу, когда он стал перед выбором: или он русский еврей, или он еврейский русак, точнее русофил, русобиблиофил и русоженолюбец. Ведь он не был и не мог быть советским. Заметь, продолжал дядя Саша, Аркадию Исааковичу Райкину было уже гораздо легче: он был по "пятому пункту" чисто советский. Но не до конца, ведь если бы он был до конца, то не отреагировал бы так болезненно в том же Киеве на выкрик дурковатого выкреста. Ну, выкрикнул из зрительного зала этот прохиндей, желающий понравиться новым корешам: "жид"... Почему бы не перевести все это в шутку, зачем так близко к сердцу принимать? От инфарктов нужно иммунитет иметь. Без него в Литературный институт, бывало, трудно зайти или подойти к книжным развалам на московских улицах или к лоткам в кое-каких храмах. Сам слышал не раз нервные разговоры на эту тему в общежитии института инженеров человеческих душ. Запал мне в память один перегретый уральский крепыш, оравший во всю глотку, что ничего русского в Пастернаке нет, а в его переводах Шекспира – тем более. Нет там никакой русской духовности, что опутали русскую поэзию нерусские сети. Что ему уральцу, русскому поэту, не продохнуть в затхлой атмосфере ложнорусской оккупации и экспроприации. Серьезные люди мне говорили, что в отделе кадров одного приличного вуза в некоторых личных делах была пометочка: "ложнорусский". Неужто их вообще две Руси: одна – истинная, другая – ложная? Но что интересно: в шарашке или на зоне, если ты действительно годился в поэты и переводчики мирового уровня, в генеральные конструкторы или главные инженеры высокой пробы, то, будь ты хоть кто угодно – хоть даже еврей или ингуш, хоть даже армянин или цыган, – ты мог заработать авторитет уважаемого человека. И на войне, на настоящей войне, так же было. А вот в Ташкенте, говорят, было не так. Хотя я там не был, а на войне и в зоне – было дело, немножко побывал. Видимо, на краю пропасти "пятый пункт" исчезает, как белых яблонь дым. Все зависит от точки отсчета и сложения обстоятельств. Сейчас даже любому биробиджанскому ежику ясно, что бессмысленны эти нескончаемые разговоры – кто главнее: русский Бог или еврейский Бог? Особенно после той, леденящей все сосуды вплоть до крайнего капилляра, истории со Шмуликом и Алехой, прогремевшей на всю страну, благодаря биробиджанскому радио, которое постоянно глушили окопавшиеся то ли в Сеуле, то ли в Сайгоне сионисты. После всего того что случилось, этот вопрос можно навсегда закрыть. Сам подумай: эти два друга, Шмуэль и Алеша, два неразлучных дружбана из нашей заводской бригады, после получки так крепко поддали, что решили передохнуть в сугробе до утра. Конечно, жалко золотых парней: ведь каждый отморозил свой единственный и неповторимый, как говорят биробиджанские китайцы, нефритовый стержень, слава Богу, не до основания, причем у одного был обрезанный, а у другого необрезанный. Весь мир христианский и иудейский тогда содрогнулся. Что скажешь после этого о Боге? О его оправдании, так сказать, о теодицее? Сердце слезами обливается. Где был, куда смотрел, Всевышний? Да! Это предельные вопросы бытия – после них наступает тишина. Весь мир тогда притих, потрясенный.

Конечно, после этой истории можно поговорить о единстве русско-еврейской судьбы, о небывалой ранее новой исторической общности.

О теологической бездне, которая равномощна человеческой судьбе. Можно даже сделать из этой истории моральные выводы и воспитывать молодежь в духе толерантности, интернационализма, антиалкоголизма, антиантисемитизма и величия науки. Слава Богу и новым нанотехнологиям из института Вейсмана, что находится на Святой Земле, парням помогли врачи без лишних границ. Негативные последствия того эксклюзива, потрясшего мир, были исключены абсолютно и напрочь, ребята ныне счастливы, здоровы; все у них на боевом посту, работает еще лучше, чем до заморозки и отморозки. Поэтому заруби себе на шнобеле-нобеле: если бьют буржуя, то не потому что он еврей или татарин, грузин или узбек, а потому что не наш он, в классовом смысле, человек. Он не вышел, так сказать, по нашему профилю. Это основная, первая, причина. Однако второй, вспомогательной, причиной тоже часто пользуются: потому что Христа подвели под монастырь не кто-нибудь, а евреи - "Они распяли нашего Христа!". Конечно, жалко распятого, ведь он тоже наш был. И нашего Сократа жалко, Джорданушку нашего Бруно тоже жалко. Ты посмотри исторический аналог: что творится в современном мире у греческих посольств по поводу отравления Сократушки. Страшно смотреть на разъяренную толпу, жаждущую мести. Отыграется эта чашка цикуты на судьбе потомков древнегреческого рода. А русофобии источник незамутненный в чем? В убийстве бедного Павлика Первого, любимого екатерининского сынка. Сам видел, как относятся к русским людям после всего случившегося в Михайловском замке. Видел эти развесистые гроздья гневной русофобии и в Гавре, и в Дувре, и во Львове, и в еврейском штетле близ Антверпена. Третьей же причиной могут пользоваться вместо первых двух. И спокойно их забыть. Может случиться, что некто оказывается неожиданно еврей и поляк одновременно. Значит, нужно выдавливать из себя по капле что-нибудь одно. И катить на историческую родину. Так вот, третья причина проистекает из того, что вообще-то человек существо не только экономическое, политическое, религиозное, но и эстетическое. Человек жаждет красоты. Ну, не нравится мне, допустим, линия твоего носа или выговор у тебя такой, как будто ты рыбьей костью давишься-давишься, а до конца подавиться никак не можешь. Ведь не будешь же ты каждому объяснять, что у тебя произношение такое, что ты из-за своей дикции и интонации типа сорной травы среди отборного поля зерновых. Или грустные мысли о потере духовности у католиков наводит мне декольте рафаэлевской Мадонны, или то что ты чесноку наелся и черемшой закусил, а потом квасу от пуза напился, к тому же теплого. Бунтует во мне раздавленное чувство прекрасного. Что в таком случае делать? Защищать красоту. Биться за нее. Красота же – страшная вещь. Может же красота Моисеева Декалога или Суламифи вызвать вполне понятную реакцию. Захочется вдруг, ни с того ни с сего, поместить всех евреев в газовую камеру. А потом можно, например, наслушавшись Рихарда Вагнера, оказаться во власти неистребимого желания оккупировать Польшу. Можно же так проникнуться красотой славянских молодцев, что любая неславянская физиономия в кремлевской роте почетного караула будет восприниматься как прыщик в интимном месте. Есть многое на свете, друг...

Вот едет в соседнем купе один майор, славный белобрысый курносый товарищ, но когда он снял ботинки, то такое дикое амбре от его носков поползло по вагону, что хоть стоп-кран срывай. А нельзя – штраф бешеный. Дешевле банно-прачечный вагон к составу прицепить за свои же деньги. И надо же было тому случиться! В то время, когда газовая атака была в разгаре, один из попутчиков этак полушутя-полусерьезно спрашивает майора: а вы, товарищ офицер, какой будете нации? Наш мастер по применению средств массового поражения так улыбчиво и доверчиво переспрашивает: что? Подозреваешь, сука! Мало ты на политинформациях по интернационализму бывал! Задушу на месте за грязные намеки! И вообще, за разжигание национальной розни пасть порву! За экстремизм ответишь по закону военного времени. Я бы довел это дело до логического конца, скажи спасибо, что некогда: меня одна пухленькая в Бердичеве ждет. Сладенькая такая, а как ее мама форшмак из сельди готовит, цимес один! Наш человек, Василий Васильевич Розанов, – нам о нем, их человек, генерал Соломон Кроб (или Краб?) из политуправления на курсах рассказывал, когда я в Германии служил, – меня бы понял и, думаю, поддержал. Если Василию в раю мечтался маринованный грибочек с прилипшими к нему усиками укропа, то мне порой в не совсем приличных снах желанная мечтается, распростертая на белоснежной перине у коврика с целующимися лебедями. Свидетельством искренности сказанного и прочувствованного боевым орлом была его хрустальная слеза. Вот так он героически срезал и чистейшим хрусталем доконал этого любознательного дудака. Это потом мы узнали, что вопрошающий вообще глухонемой был на обоняние. Он просто так, по широте душевной, спросил про нацию – от полноты чувств, от радости общения с новыми людьми, считая свой вопрос поводом для начала доверительного разговора о перипетиях евразийского соблазна, о культурном диалоге и национальном взаимопонимании. Он был просто убежден, что вопрос про нацию является дружеским способом расположения человека к человеку. Ведь с чего-то нужно начинать разговор в поездах дальнего следования. С женщин, евреев или с американцев. Ведь они повсюду мутят воду. Не с несвежих же носков. А если учесть, что запахи – это важнейшая информация, то не со средств же массовой информации. Хотя некоторые душевные разговоры в душных купе на такую кашу в голове намекают, что хоть сразу рецептуру выписывай. В нашем же случае к носкам привыкли окончательно и бесповоротно, когда другой добряк-пассажир достал из маленького чемоданчика огромную бутылку "Столичной-Пшеничной". И такая благость наступила в переполненном людьми и запахами купе, что сразу умелые люди перевели куда надо путевые стрелки, и наш бронепоезд на всех парах помчался в Бердичев.

Кстати, если ты еврей, – я уже не помню, понизил или повысил голос дядя Саша, – то это, что ни говори, жизненная правда, тут не убавить не прибавить. С этим надо жить и принимать этот ярлык к размышлению. Помню, на поминках одного хорошего советского человека, дело было в славнейшем сибирском городе, его сын – тоже весьма приличный человек – призвав помянуть усопшего, попросил принять к сведению, что его отец, так уж получилось – не обессудьте, был евреем, но это отнюдь не перечеркивает его достоинств и положительных качеств. А ведь постеснялся сказать скорбящий, что батя его был не только евреем, но и прапраправнуком Шимона бен Карасика, легендарного просветителя из Литвы, с которым даже польский король не брезговал выпить чарку добрейшей водки. Я тебе скажу, между прочим, что племя баила, они из народа банту и кучкуются на севере Замбии и в университете Лумумбы, откуда я их и знаю и уважаю, любят повторять одно из мудрых изречений их генерального лидера нации, отца шестисот пятидесяти трех детей: "Можешь вымыться с головы до пят, но евреем от этого быть не перестанешь". И он абсолютно прав. На все сто. Тебя обязательно ткнут шнобелем в Тору и укажут на неблаговидные поступки твоего жестоковыйного племени.

Оправдываться бесполезно, ссылаться на логику бесполезно, взывать к здравому смыслу бесполезно и даже Франца Кафку читать на ночь бесполезно. И не думай в будущем кафкать по еврейскому вопросу слишком эмоционально. Все это – бесполезно. Можно подумать, что у этого пражского парня все было зер гут с еврейским вопросом. Мучился, еще как мучился со своей идентичностью этот герр австро-чешский. Ты думаешь, история о превращении какого-то мужика в жука просто так, от нечего делать, написана? Нет, мой друг, это проекция еврейского бессознательного на товарно-денежные отношения послеверсальской Праги. А поэтому не строй из себя чистоплюя и краснобая. Ведь как ни крути-верти, быть евреем – дело естественное и историческое, то есть человеческое. Великий немецкий поэт Фридрих Ницше сказал бы: "слишком человеческое"; тем не менее делать из какой-то глупой фразы драму – значит подставлять маму, которой и так тяжело, как врачу, после чуть-чуть подзавянувшего, но все-таки вечнозеленого дела, которое касается театральных и музыкальных критиков, всех-всех работников культуры, сбежавших от санитаров в штатском в белых халатах.

Второй добрый попутчик, дядя Аркаша, был не менее красноречив. Он сказал: именно потому, что наш паровоз вперед летит, мы имеем полное право защищать свою честь. А мордобой – это классовая привилегия вне национальных границ. Мне даже сейчас страшно вспоминать, ведь можно поседеть от своих воспоминаний, но он мог же сказать: национально-государственный аттракцион. Чем хорош мордобой? Он хорош тем, что после него всегда возрастает умение вести беседу, после него повышается уровень договорной культуры и здорового адреналина в крови, после него не грех выпить по чарочке от переполняющего тебя взаимопонимания. То есть от счастья. Вообще культура переговоров и договоров – это наше слабое место, какая-то невообразимая ахиллесова пятка. Поэтому мордобой – это, по словам зачинщиков нашей стальной идеологии, повивальная бабка истории, все великое в ней – от него, родимого. От него берутся все наши свершения и сильные духом и телом дети, которые есть наше будущее, куда и загремит наш паровоз. Он советовал мне отбросить пустые и бессмысленные интеллигентские штучки, всякие там призывы типа "мочить сатирой", "давайте жить дружно", "руки прочь от лица", "возьмемся за руки, друзья". И никакая религия нам не нужна. Нам не нужна христианская и иудейская слабость. Тут и дядя Аркаша помянул Фридриха Ницше. Поэтому нам не нужна в Биробиджане синагога. Что мы имеем от этой синагоги? Да, там хороший фруктовый сад. Да, допустим, там хорошие сливы. Ты посмотри, как тянутся дети с соседних улиц к центру духовной жизни города. Чтобы только слив поесть. А какая после этого чистая совесть?



Издание в формате PDF »»







© Полная или частичная перепечатка материалов или размещение их в сети Интернет
допускается только с письменного разрешения редакции и со ссылкой
на издательский дом "Частная коллекция"