›› Книги ›› Исторические книги ›› Реформы и революции в России и Китае (вторая половина XIX – первая треть XX века)


Гальперин М.С.
Реформы и революции в России и Китае (вторая половина XIX – первая треть XX века): Монография / М.С. Гальперин. – Хабаровск. Издательский дом «Частная коллекция», 2009. – 304 с.

Содержание:

Введение


Глава I. Характер и особенности преобразований в России–СССР в новое и новейшее время

§ 1. Реформа vs революция: эволюция или искусственный прорыв

§ 2. Эволюция российской государственности в новое время

§ 3. Эпоха великих реформ в конце XIX – начале XX века

§ 4. Социально-экономическая и политическая практика преобразований в постоктябрьский период


Глава II. Реформы и революция в историческом контексте социального обновления Китая

§ 1. Эволюция социально-политических институтов Китая к новому времени: традиции и/или модернизация

§ 2. Теория и практика реформ в новое время: от политики «самоусиления» к преобразованиям «100 дней реформ»

§ 3. Революция 1925–1927 гг. и ее роль в новейшей истории Китая

§ 4. Нанкинское десятилетие: Гоминьдан в контексте реформ


Заключение

Список источников и литературы

Именной указатель

§ 3. Революция 1925–1927 гг. и ее роль в новейшей истории Китая.

Одним из ключевых событий в новейшей истории Китая, бесспорно, является революция 1925–1927 годов. Такую оценку, как правило, можно встретить практически во всех работах общего и специального характера, посвященных рассмотрению конкретных процессов и явлений, имевших место в новейший период истории Китая. При этом справедливо отмечается ее значение как для судеб Китая, так и для развития международной обстановки – не только в региональном, но и в глобальном аспекте. Данная тема получила достаточно подробное освещение в отечественной и зарубежной историографии – как с точки зрения описания фактологии, так и ее интерпретации. Последняя до недавнего времени не могла быть объективной, поскольку изначально была ориентирована на рассмотрение событий революции 1925–1927 гг. не как одного из эпизодов исторического развития Китая, а как события в контексте эпохальных достижений мирового социализма. Соответственно, любой эпизод в ряду таковых неизменно трактовался с точки зрения его важности в развитии мировой революции и победы мирового социализма над империализмом. «Китайская революция 1925–1927 гг. явилась крупным событием в новейшей истории Китая и всего мира… Революция пользовалась разносторонней поддержкой прогрессивных сил всего мира (!? – М.Г.), прежде всего советского народа и международного коммунистического движения (разрядка наша. – М.Г.). В то же время на ход революции отрицательно повлияли такие факторы, как социально-экономическая отсталость Китая, натиск империализма, неустойчивость национальной буржуазии, слабость рабочего класса, темнота и забитость основной массы крестьянства, молодость и неопытность коммунистической партии, неравномерность развития революционного движения в различных районах страны» [26, 287]. Такой изначально заданный подход, естественно, не мог не отражаться как на объективности при изучении данной проблемы, так и на конечных результатах исследования. Сама периодизация событий, связанных с революцией 1925–1927 гг., которая прочно утвердилась в отечественной историографии, основывается, в первую очередь, на критериях нарастания и затухания классовой борьбы, нежели на каких-либо аспектах социально-экономического и политического характера. Тем не менее в рамках данного периодизационного подхода можно составить общее представление о характере, развитии и последствиях революции в Китае для последующего дополнения и внесения определенных корректив на основе новых материалов. При этом можно выделить основные направления и факторы, определившие ее развитие и итоги.

Как известно, развитие революции 1925–1927 гг. в рамках устоявшейся отечественной периодизации охватывает три периода. Вначале наблюдается период подъема социальной борьбы после событий 30 мая 1925 г. в Шанхае и до контрнаступления «правых» весной 1926 года. Второй период связывается с начатым в июле 1926 г. Северным походом Национально-революционной армии, который привел к частичному разгрому северных милитаристов Центрального и Восточного Китая. Третий период предполагает дальнейшее развитие ситуации после контрреволюционных переворотов в Шанхае и Гуанчжоу в апреле 1927 г. с продолжением на территории Центрального Китая вплоть до поражения в июле 1927 года.

Важным исходным пунктом явилось завершение объединения провинции Гуандун под властью Гоминьдана, что позволило правительству в Гуанчжоу выдвинуть в качестве непосредственной задачи общенационального масштаба разгром милитаристов, поддерживаемых западными державами, и объединение Китая. В связи с этим 1 июля 1925 г. в Гуанчжоу было провозглашено образование Национального правительства Китайской республики. При этом коммунисты не входили в правительство, но, оставаясь в партии Гоминьдан, поддержали его прогрессивные, с их точки зрения, мероприятия, боролись за более последовательное осуществление принципов и политических установок Сунь Ятсена. Не случайно состоявшийся в марте 1926 г. VI пленум ИККИ дал в целом положительную оценку деятельности правительства.

Укреплению гуандунской революционной базы в значительной степени способствовала работа по реорганизации и повышению боеспособности войск, находившихся в распоряжении гуанчжоуского правительства. С этой целью был образован Военный совет в качестве коллегиального органа, руководящего армией, получившей новое наименование – Национально-революционная армия (НРА), в которой при активном участии коммунистов велась политработа. Поэтому, несмотря на сохранение в НРА отдельных традиционных черт милитаристских войск – наемничество, коррупция и карьеризм, а также стремление к личной власти в среде командного состава, включая генералитет – работа по качественному обновлению давала определенные результаты. В скором времени НРА, благодаря укреплению дисциплины и идейно-политическому воспитанию, на основе восприятия теоретического и практического опыта Красной армии СССР, стала представлять собой новую для Китая военную и политическую силу.

Создание в 1924–1925 гг. Национально-революционной армии, а также рост массового движения дали возможность разбить в Гуандуне милитаристсткие войска. В октябре – ноябре 1925 г. был проведен ряд операций в ходе Второго Восточного похода, а в декабре были освобождены южные уезды провинции Гуандун. В январе 1926 г. войска НРА заняли остров Хайнань. Тем самым было заверешено объединение провинции Гуандун под властью Национального правительства Китайской республики.

В свою очередь, успехи национально-революционных сил нашли отражение на состоявшемся в январе 1926 г. в Гуанчжоу II съезде Гоминьдана, который подтвердил курс Сунь Ятсена на укрепление отношений с Советским Союзом, на сотрудничество с КПК и поддержку рабоче-крестьянского движения. Следует при этом отметить, что в подготовке и проведении съезда главенствующую роль играли левые гоминьдановцы и коммунисты. Поэтому одним из самых важных вопросов, обсуждавшихся на съезде, был вопрос о фракции в Гоминьдане, занимавшей крайне правые позиции. Нарастание революционного движения, сопровождавшееся усилением позиций КПК и ее организаций в едином национально-революционном фронте порождало стремление определенной части представителей крупной буржуазии, среди которых было немало старых членов Гоминьдана, отказаться от политических установок Сунь Ятсена, порвать с коммунистами, изменить ориентацию на помощь со стороны СССР и поддержку международного коммунистического движения на сближение с Западом. Эта группировка поддерживала связь с генералами, пытавшимися свергнуть Национальное правительство в Гуанчжоу, она участвовала в организации убийства в августе 1925 г. лидера левого крыла Гоминьдана Ляо Чжункая. Однако правым в то время не удалось достичь своих целей, и они взяли курс на изоляцию коммунистов вплоть до раскола партии. На совещании правых гоминьдановцев в ноябре 1925 г. недалеко от Пекина, в Сишане (отсюда название правой группировки «сишаньцы»), было принято решение об исключении коммунистов и некоторых наиболее левых гоминьдановцев из партии, о создании своего ЦИК Гоминьдана в противоположность действовавшему в Гуанчжоу руководящему органу партии, а также о прекращении деятельности советских советников. В тех условиях это неизбежно означало ликвидацию единого фронта.

<…>

Сохранение единого фронта создавало реальные предпосылки для нового подъема революции, связанного с военной экспедицией, которая вошла в историю как Северный поход Национально-революционной армии.

Как известно, освобождение и объединение Китая путем войны против северных милитаристов было давней идеей Сунь Ятсена. Но его попытки организовать военную экспедицию на Север в 1922 г. и 1924 г. окончились поражением, так как не были подкреплены достаточно прочной социальной базой, а тем более – массовой революционной борьбой. Положение в 1926 г. было совершенно иным. Территориальной базой революции стала вся провинция Гуандун, объединенная под властью Национального правительства. Единый национально-революционный фронт, основанный на продолжавшемся сотрудничестве КПК и Гоминьдана, охватил широкие социальные слои, в том числе буржуазию и близкие к ней слои. Шанхайская и гонконгская всеобщие стачки, равно как и антииностранное движение в других частях страны, подготовили базу для борьбы за освобождение всей страны от власти северных милитаристов и стоявших за ними западных держав. Решающим фактором, способствовавшим росту настроений в пользу Северного похода, следует считать создание Национально-революционной армии – прежде всего, благодаря активной помощи советских военных советников и материальной поддержке СССР. НРА опиралась на советский опыт в организации и управлении войсками и получила возможность для его практической отработки в ходе боевых действий в провинции Гуандун. В этих условиях Северный поход становился реальным делом.

Северный поход был не случайным и изолированным эпизодом, а важной составной частью революции 1925–1927 годов. Справедливый, в общем, характер Северного похода, направленного н а осуществление идеи объединения страны, обеспечил войскам НРА искреннюю поддержку рабочих и крестьян как Гуандуна, так и других провинций, находящихся в зоне военных действий, а также районов в тылу милитаристских армий.

Нельзя отрицать, что эта поддержка послужила одним из решающих факторов, обеспечивавших успех похода. С другой стороны, следует иметь в виду, что другим не менее, если не более существенным, фактором была помощь СССР – как это было принято называть, «морально-политическая и материальная». Эта помощь левым организациям Китая – с преобладанием второй составляющей – осуществлялась по различным каналам, прежде всего через представителей Коминтерна еще до образования КПК. С созданием же КПК объем многоканальной (через Коминтерн, КИМ, а затем Профинтерн и Крестинтерн) т.н. шефской помощи получил устойчивую тенденцию к постоянному увеличению. Достаточно сказать, например, что «в 1925 г. …в среднем Коминтерн передавал ежемесячно КПК около 6 тыс. долларов. Летом 1926 г., в связи со все возрастающими расходами на КПК и рабочее движение в Китае, …на военно-политическую работу в Китае, …сумма была увеличена примерно до 12 тыс. долларов в месяц».

В этих более чем благоприятных условиях детальный и поэтапный план военной кампании, разработанный «при активном участии советских военных советников во главе с В.К. Блюхером», ставил реальную цель распространения власти Национального правительства на всю страну.

<…>

В свою очередь, победа над милитаристами порождала в освобожденных провинциях благоприятные возможности для развития массового движения, создания рабочих, крестьянских, студенческих, женских союзов, расширения масштабов деятельности организаций Гоминьдана и компартии, их численного роста. Так, в Хунани, Хубэе, Цзянси были созданы генсоветы профсоюзов и провинциальные крестьянские союзы, руководившие рабочим и крестьянским движением в масштабе провинций. Профсоюзы быстро росли и объединяли сотни тысяч рабочих, а численность крестьянских союзов весной 1927 г. выражалась в миллионах. Рабочие и крестьяне усилили борьбу за улучшение своего экономического положения. К тому же политотделы наступавших частей НРА вели активную пропагандистскую работу среди населения.

<…>

Одним из далеко идущих последствий Северного похода можно считать то, что уже в конце 1926 г. на территории Китая фактически складывались два центра: один, «правый» – в Наньчане, где находилась ставка главкома НРА, другой, относительно «левый» – в Ухане, куда переехали Национальное правительство и те лидеры Гоминьдана, которые все еще выступали за продолжение суньятсеновской политики сотрудничества с КПК и союза с СССР. В это время можно говорить о наличии определенного, хотя и хрупкого, равновесия в расстановке политических сил. Чан Кайши еще не шел на открытый раскол единого фронта, планируя при поддержке народа установить свой контроль над Шанхай-Нанкинским районом. Этому способствовала и нерешительность уханьских лидеров Гоминьдана, которая позволяла группе Чан Кайши укрепить свои позиции в НРА за счет включения в ее состав многих частей, перешедших из милитаристских армий.

К марту 1927 г. борьба внутри единого фронта обострилась до предела. С одной стороны, Чан Кайши, как и другие представители китайской национальной буржуазии, не хотел углубления революции в нежелательном направлении, опасаясь растущей роли рабочего класса и крестьянства в политической жизни. Поэтому единственную возможность избежать этого он и его сторонники видели в ликвидации «левого», демократического крыла национально-революционного фронта. С другой стороны, наряду с основными социально-политическими противоречиями, проявлялось и чисто субъективное нежелание ряда лидеров Гоминьдана и генералов НРА дать Чан Кайши возможность захватить единоличное руководство партией, правительством и армией. Поэтому к левому крылу Гоминьдана (включавшему и коммунистов), которое объективно отражало интересы рабочих, крестьян, средних слоев и части национальной буржуазии, входили и такие деятели, которые ни по своему социальному положению, ни по отношению к революции существенно не отличались от Чан Кайши. Тем не менее они пошли на направленный против него временный альянс с представителями революционной демократии.

В марте 1927 г. в Ухане состоялся III пленум ЦИК Гоминьдана, решения которого были направлены на установление коллективного руководства, распространение контроля партии на НРА, укрепление сотрудничества с коммунистами. Для того чтобы попытаться максимально ограничить административную и политическую прерогативы Чана, Пленум упразднил посты председателя ЦИК Гоминьдана, председателя Военного совета, заведующего отделом военных кадров, которые занимал Чан Кайши, и снял его с поста заведующего орготделом ЦИК. В Постоянном комитете (Политбюро) ЦИК Гоминьдана Чан Кайши был изолирован; девять членов (в их числе два коммуниста) принадлежали к противникам Чан Кайши. Пленум избрал новый состав Национального правительства, в котором посты министров труда и сельского хозяйства заняли коммунисты.

<…>

Реальной же силой в тех условиях традиционно оставалась армия: Чан Кайши продолжал оставаться главкомом, его поддерживала часть командиров старых соединений, а также почти все войска и командиры, перешедшие на сторону НРА во время Северного похода. Аморфное и нерешительное уханьское руководство было не в силах помешать ему и его сторонникам утвердиться в провинциях Чжэцзян, Цзянсу, Аньхуй, недавно занятых НРА. Для обеспечения политической стабильности в своем тылу чанкайшисты начали в провинциях Восточного Китая, а также в старой базе революции – провинции Гуандун террор против коммунистов, активистов профсоюзов и крестьянских союзов, левых гоминьдановцев. Разгрому и репрессиям подверглись советы профсоюзов, горкомы Гоминьдана, которыми руководили левые. Что касается КПК, то ее организации могли действовать в этих районах только полулегально или нелегально.

В свою очередь, западные державы развернули активную подготовку к открытой интервенции – кампанию в прессе, переброску новых воинских частей и кораблей. Нельзя не отметить, кстати, в этой связи, что контакты Коминтерна и Гоминьдана, равно как и направление советников из СССР, также были довольно интенсивными и регулярными в этот период, о чем официальная советская историография старалась либо умалчивать, либо мотивировать только враждебными действиями «империалистов» Так, например, в воззвании Исполкома Коминтерна по поводу нанкинского расстрела (24 марта 1927 г.) говорилось, что английские консерваторы предстали перед миром как свирепые хищники и насильники, а США «обнаружили свое военное лидерство в деле массового убийства, разгрома и грабежа китайских городов». Между тем, как отмечает известный историк-востоковед Н.Л. Мамаева, «...работавшая в Китае с начала февраля 1926 г. по конец апреля 1926 г. военно-политическая комиссия ЦК ВКП(б), возглавлявшаяся членом ЦК и Оргбюро ЦК ВКП(б), начальником Политуправления РККА А.С. Бубновым (Ивановским), дала целый ряд деловых рекомендаций по исправлению политической и военной линии Коминтерна и Москвы в Китае, в целом и в Гуандуне, в частности. К сожалению, …процесс радикализации политики Коминтерна в Китае, постепенно развивавшийся, особенно с весны 1926 г., усугублялся...» (разрядка наша. – М.Г.).

Между тем было совершенно очевидно, что Чан Кайши пойдет в создавшихся условиях на крайние меры с тем, чтобы предотвратить угрозу своему лидерству и стабилизировать положение, что и произошло 12 апреля, когда вооруженный переворот стал реальностью. Сценарий подготовки и проведения подобного рода мероприятий, как правило, носит один и тот же характер: превентивный террор против оппозиции и всемерное укрепление новой власти. В Шанхае было введено военное положение, одновременно формировались группы гангстеров для разгрома профсоюзов. Подводя законодательную базу под репрессии, «правые» провели решение ЦИК Гоминьдана, осуждавшее КПК и предписывавшее арестовывать коммунистов. Параллельно была развернута кампания антисоветских акций. Так, в конце февраля шаньдунские войска потопили советский пароход «Память Ленина», а его команду, дипкурьеров и жену советника М.М. Бородина бросили в цзинаньскую тюрьму.

<…>

После этой т.н. измены Чан Кайши ЦИК Гоминьдана опубликовал декларацию об исключении его из партии и одновременно заявил о намерении взять на себя руководство массами, которые «с новой силой приступают к борьбе за экономическое и политическое освобождение, за освобождение Китая от ига империалистов, милитаристов и реакционеров». Публикуя эти декларации с призывами к продолжению освободительной борьбы, либеральные лидеры левого крыла Гоминьдана колебались в выборе направления этой борьбы – либо продолжать политику единого фронта с КПК (в условиях все более явной тенденции к гегемонии коммунистов в нем), либо окончательно переходить на сторону Чан Кайши. При оценке перспектив деятельности КПК в сложившейся на тот момент обстановке советские историки сходились на том, что уханьские лидеры Гоминьдана, «будучи представителями части национальной буржуазии и мелкой буржуазии, боялись углубления революции, не хотели усиления позиций рабочего класса и крестьянства, позиций КПК. В то же время они еще не отказались от антиимпериалистической программы, которая была популярна в народных массах». Поэтому «позиция троцкистов, выступавших за разрыв КПК с Гоминьданом, противоречила ленинским тактическим принципам, вела к отказу от борьбы за развитие революции, угрожала изоляцией компартии».

В сложной обстановке, вызванной поражением революционных сил в Восточном и Южном Китае, был созван V съезд КПК, который состоялся 27 апреля – 11 мая 1927 г. в Ухане. В повестку работы съезда вошел ряд вопросов, касавшихся текущего политического и социально-экономического положения, а также тактики КПК в новых условиях. <…> Оценивая итоги развития революции, Коминтерн предупреждал китайских коммунистов о предстоящей перегруппировке сил, когда «основной силой движения явится блок еще более революционного характера – блок пролетариата, крестьянства и городской мелкой буржуазии при устранении большей части капиталистической буржуазии». Поэтому VII пленум отверг предложение о выходе коммунистов из Гоминьдана. Далее Коминтерн подтвердил дифференцированную тактику в отношении различных групп в Гоминьдане: решительную борьбу с «правыми», с антикоммунистической идеологией, оформление левого крыла и тесное сотрудничество с ним без попыток подмены левых коммунистами на руководящих постах; последовательную критику центра, колеблющегося между дальнейшим развитием революции и стремлением к компромиссу. В резолюции пленума указывалось, что Национальное правительство в Китае представляет собой прообраз «демократической диктатуры (!? – М.Г.) революционного блока пролетариата, крестьянства и городской мелкой буржуазии» и что победа революции откроет Китаю возможность перехода к некапиталистическому развитию. В то же время VII пленум подчеркнул необходимость продолжения борьбы за гегемонию пролетариата в революции и за укрепление ее социальной базы путем привлечения крестьянства на основе радикальных аграрных преобразований.

<…>

В целом решения V съезда (продиктованные, естественно, Коминтерном) были нацелены на углубление революции. Будучи по-своему последовательными, с точки зрения стратегии и перспективы, в тактическом плане они исходили из концепции скорой победы революции, ориентируясь при этом на ее наступательный характер. Такая оценка, как показало дальнейшее развитие событий, не соответствовала реальному соотношению сил, сложившемуся в результате переворота Чан Кайши.

Тем временем на повестке дня по-прежнему стоял вопрос о продолжении Северного похода. После выступления правых гоминьдановцев против дальнейшего развития революции Уханьское правительство, руководство Гоминьдана и компартии должны были, прежде всего, решить вопрос о направлении военных действий, т.е. продолжать ли поход на Север против войск Чжан Цзолиня с целью занятия Пекина или начать наступление на восток, на Шанхай, против Чан Кайши. В ходе обсуждений возобладал первый вариант. К тому же идея Северного похода была популярна в массах, и отказ от него в условиях, когда Чан Кайши готовился в Восточном Китае возобновить наступление на Север, ослабил бы авторитет Уханя. 19 апреля Северный поход был возобновлен. В обращении Национального правительства к войскам по этому поводу говорилось: «Цель Северной экспедиции этого периода состоит в том, чтобы низвергнуть Чжан Цзолиня и его клику... чтобы помочь северным угнетенным массам освободиться... чтобы ускорить успешное низвержение империализма». Отсутствие в этом, приведенном с купюрами, обращении упоминания о каких-либо социальных преобразованиях для улучшения положения народа свидетельствовало о нежелании руководителей уханьского Гоминьдана, несмотря на привычную революционную фразеологию, идти на углубление революции. Тем не менее возобновление Северного похода могло бы, несмотря на такую позицию гоминьдановских лидеров, вовлечь в активную борьбу новые массы людей в северных провинциях. Однако, как известно, цели похода до конца реализованы не были.

Обеспокоенная ростом влияния КПК, возникновением многочисленных профсоюзов и крестьянских союзов, размахом массового движения, национальная буржуазия активно поддержала контрреволюционные перевороты и наступление реакции на КПК и массовые организации, политику блокирования Чан Кайши с западными державами для подавления революционных выступлений. Вместе с помещичье-милитаристскими силами буржуазия требовала «стабильности» и «порядка», ликвидации даже тех относительно скромных результатов, достигнутых в ходе революции. Поэтому она с определенными оговорками политического характера пошла на компромисс с феодально-милитаристскими силами. На этой основе в рамках Гоминьдана после изгнания из него коммунистов оформился в конце 1920-х гг. новый, буржуазно-помещичий блок. К этому времени Гоминьдан фактически стал партией, отражавшей интересы помещиков, буржуазии и «новых милитаристов», пришедших на смену «старым», разгромленным в ходе Северного похода и последующих войн Чан Кайши.

Коренное изменение обстановки незамедлительно требовало от КПК поисков новых форм деятельности в меняющихся условиях. <…>

Революция 1925–1927 гг. не разрешила ни одной из задач буржуазно-демократической, антиимпериалистической революции в Китае. Другими словами, в стране продолжали сохраняться в том или ином виде все важнейшие элементы национального кризиса, которые создали предпосылки к революции 1925–1927 гг., но изменилась расстановка социально-политических сил.

В этой неоднозначной обстановке, сложившейся во второй половине 1927 г., новое руководство КПК часто не располагало информацией о реальном состоянии революционных сил и исходило из прежнего, нередко преувеличенного, представления об уровне массового движения при оценке обстановки. Курс нового руководства КПК в этот период страдал противоречивостью и был нацелен на искусственное форсирование революции. Он состоял в том, чтобы путем вооруженных выступлений в армии, в городе, в деревне создать собственные вооруженные силы и, пустив их в ход, вызвать новую волну революции, которая, несмотря ни на что, продолжала, по мнению руководства КПК, оставаться на подъеме.

Эта линия была официально закреплена на чрезвычайном совещании ЦК КПК, проходившем 7 августа 1927 г. в Ханькоу (по другим данным, в Цзюцзяне), получившем в истории КПК название «августовского». Важным позитивным моментом в решении августовского совещания была установка, направленная на закрепление курса по развертыванию аграрной революции, а также на создание в ходе крестьянских восстаний и выступлений в армии собственных вооруженных сил. В рамках этой установки был принят план т.н. восстаний осеннего урожая в провинциях Хубэй, Хунань, Цзянси и Гуандун, т.е. в тех местах наибольшего на тот период размаха крестьянского движения. Кроме того, получил одобрение план восстания в гоминьдановских войсках, осуществленного по решению партии 1 августа 1927 г. в Наньчане. В этой связи необходимо отметить, что хотя эти акции не играли той роли, которую им отводило руководство КПК по инициированию нового витка революции, все же их результаты и опыт стали отправной точкой в реализации курса на создание революционных баз и собственных вооруженных сил в сельских районах страны.

Совершенно очевидно, что совещание в то же время по сути дела исходило из того, что революционное брожение в стране находилось на стадии бурного подъема. С подобной субъективной оценкой и было связано требование немедленно начать подготовку к организации восстаний во всех провинциях и районах Китая, хотя и с некоторой оговоркой «где это допускает объективная обстановка». Следует также отметить, в целом, противоречивость, которой отличалось определение характера и задач китайской революции. Так, со всей определенностью указывалось, что китайская революция остается буржуазно-демократической, т.е. ее главными задачами являются достижение национальной независимости, объединение страны и ликвидация всех форм и проявлений феодализма, установление нового типа социального строя по уже наработанной формуле «демократическая диктатура пролетариата и крестьянства». Вместе с тем в документах содержалось прямое утверждение, что революция в Китае «непосредственно» перейдет в социалистическую. Этот ничем не обоснованный тезис вносил путаницу в трактовку как самого характера революции, так и сути новой власти, на установление которой и была ориентирована революция. Несмотря на эти недостатки, августовское совещание КПК сыграло определенную роль, как стартовый рубеж в попытке нового развития революционного процесса в стране.

Первый практический шаг в ее реализации был сделан, как отмечалось выше, еще до августовского совещания, когда по решению руководства КПК, принятому в конце июля 1927 г., воинские части коммунистов Чжу Дэ, Хэ Луна и Е Тина в ночь на 1 августа 1927 г. начали наступление против 30-тысячной армии гоминьдановского генерала Чжан Факуя. План восстания был разработан опять-таки «при участии группы советских военных советников во главе с В.К. Блюхером». Он предусматривал объединение этих войск и создание армии под прочным контролем КПК – органа власти, способного стать центром притяжения всех революционных сил в стране. Затем намечался переход революционных сил на юг, в районы крестьянского движения провинции Гуандун с расчетом воссоздать и укрепить базу революции для продолжения борьбы.

Как известно, первая часть плана была успешно осуществлена: 1 августа в Наньчане был создан новый орган власти – Революционный комитет китайского Гоминьдана. В состав комитета и его руководства, наряду с коммунистами, были избраны и видные представители левого крыла Гоминьдана. Тем самым КПК рассчитывала, прежде всего, расширить социальную базу революции путем привлечения на свою сторону левых деятелей прежнего Гоминьдана.

Основные моменты программы восстания, призыв к новому Северному походу нашли отражение в Политической декларации наньчанского ревкома. Главным результатом восстания было создание первого крупного соединения (около 18,5 тыс. штыков) революционных войск, находившегося под полным руководством КПК. Главкомом повстанческой армии был назначен Хэ Лун, начальником штаба – Лю Бочэн. Коммунисты возглавляли все основные части. Однако спад революции не позволил реализовать вторую часть плана. Не имея связи с руководством КПК, армия восставших с тяжелыми боями пробилась к концу сентября на северо-восток Гуандуна. Но здесь под ударами численно превосходящих сил южных милитаристов революционная армия потерпела практически полное поражение, уцелели лишь отдельные отряды.

Если говорить о значении восстания в Наньчане, то его следует рассматривать как важный эпизод, знаменующий собой завершающий этап революции 1925–1927 годов. Оно потерпело поражение и не смогло остановить спад революционной волны. В то же время оно на долгие годы положило начало новому периоду в истории китайской революции – периоду гражданской войны между КПК и Гоминьданом. Но, несмотря на это, оно стало важной вехой в истории китайской революции и ее вооруженных сил. Опыт восстания показал возможность создания собственных вооруженных сил КПК. Вскоре после поражения восстания отдельные отряды и группы повстанческой армии пробились в районы крестьянских движений в различных провинциях страны, где стали ядром новых отрядов и частей – будущей Красной армии Китая.

В августе – ноябре 1927 г. по решению августовского совещания в районах крестьянского движения провинций Хубэй, Хунань, Цзянси и Гуандун под руководством местных организаций КПК и специальных уполномоченных, направленных ЦК КПК, произошли вооруженные выступления в рамках упоминавшихся выше «восстаний осеннего урожая». Так же, как и в Наньчанском восстании, выступления предполагалось вначале проводить под левого Гоминьдана. Но по мере развертывания выступлений становилось очевидным, что левые гоминьдановцы без коммунистов не готовы на активные самостоятельные действия, и поэтому различие между Гоминьданом и левым Гоминьданом в глазах народа стало просматриваться крайне слабо. Поэтому 19 сентября 1927 г. ЦК КПК дал директиву выдвинуть лозунг «создания Советов как органов революционно-демократической диктатуры пролетариата и крестьянства». Как известно, с этого времени в течение почти десятилетия лозунг борьбы за Советы как революционные органы власти в Китае был одним из основных программных требований КПК, и именно поэтому период революционной борьбы китайского народа 1927–1937 гг. в литературе часто называют «периодом советского движения».

С этой точки зрения рассматривается еще одно важное событие в истории Китая, получившее название Кантонской коммуны, которая была не только последним наиболее значительным по организации и размаху выступлением революции 1925–1927 гг., но и, без сомнения, самым крупным восстанием рабочих этого периода. Несмотря на поражение, она наряду с другими революционными выступлениями, проходившими в самых различных формах и во время революции 1925–1927 гг., и в последующие годы, имела важное значение как школа политической и вооруженной борьбы КПК.

Тем не менее к началу 1928 г. со всей ясностью выявилась неудача попыток продолжить революцию 1925–1927 гг., о чем свидетельствовал спад рабочего и крестьянского движения. КПК и массовые общественные организации оказались в тяжелом положении.

В результате разрозненных, часто нескоординированных, выступлений часть организаций КПК в городах и провинциях была ликвидирована, оставшаяся же часть фактически утратила связь с центром, действуя нередко на свой страх и риск. Это, естественно, привело к отходу от партии многих колеблющихся, у части коммунистов появились настроения неверия и апатии. Возникла необходимость выработки новой программы действий. Поскольку же руководство КПК, охваченное левацкой эйфорией, не могло сделать необходимых выводов из создавшейся ситуации, то эту задачу вновь возложил на себя Коминтерн. Состоявшийся в феврале 1928 г. IX пленум Исполкома Коминтерна в специальной «Резолюции по китайскому вопросу» дал четкое определение текущего момента и характера китайской революции, наметил основы тактики КПК на ближайший период. Пленум ИККИ указал, что китайская революция в настоящий момент переживает период тяжелого поражения, спада рабочего и крестьянского движения. В связи с этим КПК, по мнению Коминтерна, должна была перейти к тактике временного отступления для перегруппировки сил. В этой связи Пленум ИККИ поставил перед КПК задачу борьбы против путчистских и сектантских настроений, способных помешать продолжению революции и изолировать партию от широких народных масс.

Кроме того, Пленум, оценивая характер и перспективы революции в Китае, указал, что китайская революция остается по своему содержанию буржуазно-демократической, и особо подчеркнул опасность авантюристических попыток характеризовать ее как социалистическую или «перманентную», поскольку это не отвечало реальной ситуации и, более того, могло привести к нежелательным последствиям. При разработке курса КПК необходимо было учесть прозвучавший на IX Пленуме ИККИ вывод о неравномерности развития революции в Китае, выражающейся в неравномерном развитии революционного движения в различных районах и в отставании рабочего движения по сравнению с крестьянским.

Проведенная на пленуме работа сыграла важную роль в разработке новой линии КПК на VI съезде, проходившем в Москве в июне – июле 1928 г. под руководством Коминтерна. Решения съезда, в основе которых лежали выводы и оценки IX Пленума ИККИ, охватили практически все области деятельности КПК и, по существу, явились первой развернутой программой партии.

VI съезд КПК принял данную Коминтерном оценку характера революции в Китае как буржуазно-демократической, главными задачами которой являются: борьба за национальную независимость и объединение страны, ликвидация помещичьего землевладения и всех феодальных пережитков, свержение власти Гоминьдана и замена ее революционно-демократической диктатурой рабочего класса и крестьянства в форме Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов.

Опираясь на вывод IX пленума ИККИ о неравномерности развития революции в Китае, VI съезд предложил тезис о том, что при новом революционном подъеме возможен захват власти первоначально в одной или нескольких провинциях, тем самым выдвинув идею создания «опорных баз революции».

Необходимо отметить, что во время работы VI съезда и Коминтерн, и КПК еще не могли располагать достаточными данными для выводов о том, какие территории могут стать центрами концентрации и мобилизации революционных сил в новых условиях – сельские районы или отдельные города, как это было в 1925–1927 годах. Как уже упоминалось выше, партизанское движение и формирование вооруженных сил в сельской местности южных провинций Китая только начинало набирать силу. Тем не менее это было реальной предпосылкой, как считали Коминтерн и участники VI съезда КПК, к созданию надежного инструмента дальнейшего развития революции – китайской Красной армии. Вот почему военный вопрос, касающийся перспектив строительства Красной армии Китая, занял особое место в повестке работы съезда. В ходе работы съезда была создана специальная военная комиссия, к участию в которой были привлечены видные советские военачальники и теоретики в сфере военных наук. Комиссия разработала принципиальные положения, охватывающие широкий круг вопросов по организации, стратегии и тактике Красной армии Китая. Без преувеличения можно сказать, что значение и жизнеспособность последних неоднократно подтвердились в последующие годы.

Не менее важное значение имели и решения съезда по аграрно-крестьянскому вопросу. Принятые на съезде установки о характере отношений в китайской деревне, на основе уже известных критериев оценки социально-классовой принадлежности, составили главное содержание аграрной политики КПК как в течение всего периода борьбы за Советы, так и в годы последующей гражданской войны в Китае (1946–1949). При этом съезд подчеркнул, что аграрная революция должна лежать в основе текущего этапа революции.

В более конкретизированном виде положения аграрной программы КПК предполагали безусловное требование конфискации всей помещичьей земли и передачи ее малоземельным и безземельным крестьянам на основах уравнительного распределения, поскольку было совершенно очевидно, что основной социальной базой партии в деревне является беднота. Поэтому с учетом уже имеющегося зарубежного (российско-советского) опыта отношений с крестьянством, Съезд предложил снять требование национализации земли, указав, что КПК вновь вернется к нему после победы революции во всей стране или в ее основных районах.

<…>

Такова общая канва развития революционных событий в Китае в 1925–1927 гг., нашедшая обоснование и широкое распространение в официальной советской историографии. Тем не менее важное, если не решающее, значение в подготовке и осуществлении революции имели не столько объективные, внутренние, сколько субъективные, внешние факторы. Именно их нарастающее воздействие в виде политики «пролетарского интернационализма», выдвинутой и проводимой СССР, в значительной степени предопределило дальнейшее социально-экономическое и политическое развитие страны.

Если же говорить более предметно о выработке курса сталинской политики по отношению к ситуации в Китае в то время, то нужно иметь в виду отражение сталинизма как господствующей политической доктрины ВКП(б) на тактике Советского правительства и Коминтерна в отношении международного коммунистического движения, в том числе компартии Китая. Международная политика Москвы определялась в тот момент, прежде всего, генеральной линией сталинской партии.

Известно, что ее формирование произошло не сразу, и первое время концепция социализма в одной стране способствовала, главным образом, укреплению бюрократической системы власти внутри СССР. Однако мысль И.В. Сталина еще на протяжении нескольких лет после публикации «Октябрьской революции и тактики русских коммунистов» эволюционировала от интернационализма к идее национального превосходства. И именно события 1925–1927 гг. в Китае сыграли важнейшую роль в ее развитии.

Как отмечает А.В. Панцов: «...Сталин стал разрабатывать собственную концепцию китайской революции не ранее весны 1925 года...» (разрядка наша. – М.Г.). При этом на первый план выходит Г.Н. Войтинский, заведующий Дальневосточным отделом Исполкома Коминтерна. Об этом можно судить, например, по письму Г.Н. Войтинского полпреду СССР в Китае Л.М. Карахану от 22 апреля 1925 г., в котором он, в частности, сообщал о своем недавнем разговоре со И.В. Сталиным, который был убежден, что «коммунисты растворились в Гоминьдане, не имеют самостоятельной организации и держатся Гоминьданом «в черном теле». При этом он «очень удивился, когда мы ему объяснили, что компартия имеет свою организацию, более сплоченную, чем Гоминьдан, что коммунисты пользуются правом критики внутри Гоминьдана и что работу самого Гоминьдана в большой степени проделывают наши товарищи». Разумеется, основанием для подобного мнения являлась вся поступающая из Китая информация, и «действительно можно полагать, что для тех, кто не бывал в Китае и не знаком с положением вещей там, сводки Бородина создали бы именно такое представление».

Как известно, как раз в тот период внутри Гоминьдана резко обострилась проблема раскола, вызванная борьбой различных внутрипартийных фракций за наследство Сунь Ятсена. Г.Н. Войтинский счел момент подходящим для того, чтобы поставить перед руководством ИККИ, РКП(б) и китайской компартии вопрос об активизации усилий КПК по укреплению ее связей с «левыми» гоминьдановцами с целью изгнания из партии «правых», т.е. тех, кто, с точки зрения коммунистов, выражал интересы крупной и средней буржуазии. Его инициативы преследовали, таким образом, цель коренного изменения расстановки сил внутри «народной партии» и, фактически, самой политической природы Гоминьдана в результате захвата власти в этой партии «левыми» и коммунистами.

Предложение Г.Н. Войтинского само по себе было не ново. Как уже говорилось, первыми по этому вопросу еще в феврале 1924 г. выступили лидеры китайских коммунистов. Однако Исполком Коминтерна и сам Г.Н. Войтинский в то время не были готовы одобрить такую политику. Тем не менее Г.Н. Войтинский, как видно, вернулся к этой идее, когда ситуация в ГМД обострилась. Его предложение перекликалось с идей превращения Гоминьдана в некую «рабоче-крестьянскую (или народную) партию», что тоже не являлось чем-то необычным. О необходимости образования в некоторых странах Востока «многоклассовых» левых партий впервые было сказано в июне 1924 г., во время работы V конгресса Коммунистического Интернационала. Выступая на пленарном заседании 30 июня с докладом по национальному вопросу, член делегации ВКП(б) и председатель утвержденной конгрессом комиссии по национальному и колониальному вопросам Д.З. Мануильский впервые поставил вопрос о необходимости создания в ряде восточных стран «рабоче-крестьянских» партий со «сравнительно радикальной программой борьбы против империализма». К числу этих партий он, в частности, отнес и Гоминьдан в Китае. Характеризуя затем отношение к данным партиям со стороны коммунистов указанных стран, Д.З. Мануильский объявил: Коминтерн «...разрешил вхождение в партию Гоминьдан китайским коммунистам, и мы знаем, что деятельность этих последних в этой партии толкнула ее на путь более решительной борьбы с международным империализмом» (разрядка наша. – М.Г.). Гоминьдан, следовательно, оценивался докладчиком как изначально «рабоче-крестьянская партия», существовавшая в качестве таковой еще до того, как в нее вошли коммунисты. Вступление же КПК, если следовать логике выступавшего, очевидно, усилило левый, т.е. рабочий, фланг Гоминьдана. Указав после этого на опасность как «нигилистического игнорирования такого рода новых явлений, революционизирующих Восток», так и «вульгарного сотрудничества с мелкой буржуазией», чреватого потерей «своей самостоятельной физиономии», Д.З. Мануильский закончил доклад постановкой вопроса о том, не должны ли коммунисты «в странах с низкой хозяйственной структурой брать на себя инициативу создания таких партий».

Несмотря на поддержку некоторыми делегатами, в тот период эти заявления не вышли за рамки деклараций и не стали предметом обсуждения Конгрессом.

Весной же 1925 г., когда ситуация изменилась, возможность захвата власти коммунистами и другими «левыми» внутри Гоминьдана (а в перспективе и в остальных буржуазных партиях крупных стран Востока) показалась, видимо, И.В. Сталину настолько реальной и перспективной, что он вслед за Войтинским вернулся к упомянутой формуле Д.З. Мануильского. Он в этот момент воспринял концепцию «рабоче-крестьянской (народной) партии» именно как маневр, облегчавший установление гегемонии коммунистической партии в национальном движении. В этом ключе особенно актуально смотрелся вопрос об установлении в «народной партии» гегемонии коммунистов.

Указания Сталина, естественно, сразу же были приняты к исполнению Восточным отделом ИККИ применительно к Китаю. «Коммунистическая партия Китая, – писал в этой связи Г.Н. Войтинский, – являясь партией промышленного пролетариата, однако, будет осуществлять гегемонию пролетариата не непосредственно, как в чисто капиталистических странах, или даже не так, как в дореволюционной России, а через среду национально-революционной партии, опирающейся на массы городской и сельской мелкой буржуазии и радикальной интеллигенции. Маневрирование китайской компартии в этой среде, раскачивание волн антиимпериалистического движения и одновременное ведение решительной борьбы против влияния буржуазной идеологии Гоминьдана на компартию… являются в настоящее время основной задачей коммунистов в этой стране».

В мае 1925 г. И.В. Сталин сам открыто высказал свою точку зрения по этой проблеме в своей речи «О политических задачах Университета народов Востока», произнесенной на юбилейном собрании студентов и преподавателей КУНВ (Красного Университета народов Востока) 18 мая 1925 года. Причем на этот раз он определил Гоминьдан уже как настоящую «рабоче-крестьянскую партию», поставив при этом вопрос о завоевании в ней гегемонии КПК как непосредственную задачу. По этому поводу он, в частности, сказал: «В странах вроде Египта или Китая, где национальная буржуазия уже раскололась на революционную и соглашательскую партии, но где соглашательская часть буржуазии не может еще спаяться с империализмом, коммунисты уже не могут ставить себе целью образование единого национального фронта… От политики единого национального фронта коммунисты должны перейти в таких странах к политике революционного блока рабочих и мелкой буржуазии. Блок этот может принять в таких странах форму единой партии, партии рабоче-крестьянской, вроде «Гоминьдан», с тем, однако, чтобы эта своеобразная партия представляла на деле блок двух сил – коммунистической партии и партии революционной мелкой буржуазии». И далее: «Такая двухсоставная партия нужна и целесообразна, – подчеркнул он, – если она не связывает компартию по рукам и ногам ...если она облегчает дело фактического руководства революционным движением со стороны компартии...» (разрядка наша. – М.Г.). Если конкретизировать все сказанное выше, абстрагируясь от классового пафоса, то сразу видно, что речь идет о стратегической установке на утилитарное использование коммунистами ГМД как временного союзника с последующим захватом власти в ней.

В ходе дальнейшего обоснования благоприятных социально-экономических и политических условий И.В. Сталин указал на «быстрый темп» развития капитализма вообще во всех колониальных странах.

Эти размышления закономерно вели к тезису об изменении характера революционного процесса в ряде стран Востока, и И.В. Сталин сделал вывод о том, что революционное движение в «промышленно развитых и развивающихся колониях», то есть в Индии, Китае и Египте, к маю 1925 г. уже встало перед неотложной необходимостью разрешить те же задачи, которые стояли перед российским революционным движением накануне 1905 года. Иными словами, революционный процесс в этих странах приобретал, с точки зрения И.В. Сталина, уже не столько чисто национальный, сколько демократический характер. Принимая во внимание, что в то время в Коминтерне считалось общепризнанным, что демократическую программу революции на Востоке смогут осуществить лишь коммунисты, а ни в коем случае не «представители национальной буржуазии», нетрудно заметить, что рассмотренные сталинские рассуждения придавали дополнительное обоснование его идее о необходимости как можно быстрее установить гегемонию КПК в «рабоче-крестьянском Гоминьдане».

«…Надо разбить соглашательскую национальную буржуазию, – указывал он. – ...Надо сосредоточить все удары на соглашательской национальной буржуазии и выставить лозунг гегемонии пролетариата как основного условия освобождения от империализма».

Восточный отдел ИККИ незамедлительно отреагировал, восприняв эти идеи И.В. Сталина как руководство к действию. В письме Исполкома Коминтерна Центральному исполнительному комитету КПК от 6 июля 1925 г., в частности, отмечалось, что компартия должна объединять вокруг лозунгов освобождения Китая и Национального собрания наряду с рабочими и крестьянскими массами «студенческую и другую разночинную интеллигенцию, мелкое купечество, ремесленников и т.д.» О национальной буржуазии как о союзнике коммунистов уже ничего не говорилось. Влияние соответствующих сталинских установок сказалось и на работе самого VI пленума, в отличие от V пленума, принявшего специальную «Резолюцию по китайскому вопросу». В ней декларировалось: «Политическое выступление пролетариата дало мощный толчок дальнейшему развитию и укреплению всех революционно-демократических организаций страны, и в первую очередь народно-революционной партии Гоминьдан и революционного правительства в Кантоне [Гуанчжоу]. Партия Гоминьдан, выступавшая в основном своем ядре в союзе с китайскими коммунистами, представляет собой революционный блок рабочих, крестьян, интеллигенции и городской демократии (? – М.Г.) на почве общности классовых интересов (это при тезисе о необходимости установить гегемонию коммунистов!? – М.Г.) этих слоев в борьбе против иностранных империалистов и всего военно-феодального уклада жизни за независимость страны и единую революционно-демократическую власть... Тактические проблемы китайского национально-революционного движения... очень близко подходят к проблемам, стоящим перед русским пролетариатом в период первой русской революции 1905 г.» (разрядка наша. – М.Г.).

В немалой степени такой, субъективно конструируемой, точке зрения способствовала сама обстановка бурного подъема в то время антиимпериалистического движения в Китае, характеризовавшаяся усилением борьбы рабочих, активизацией деятельности КПК и советских советников в Гоминьдане и его армии, а также видимым и казавшимся стабильным повышением заинтересованности самих лидеров Гоминьдана в развитии отношений с СССР и с Коммунистическим Интернационалом. Последнее проявилось, в частности, в «левой», прокоммунистической эйфории на II съезде ГМД (январь 1926 г.). В выступлении же одного из руководителей ГМД Ху Ханьминя в первый день работы VI пленума ИККИ прозвучало буквально следующее: «Есть лишь одна мировая революция, и китайская революция является ее частью (разрядка наша. – М.Г.). Учение нашего великого вождя Сунь Ятсена совпадает в основных вопросах с марксизмом и ленинизмом... Лозунг Гоминьдана: за народные массы! Это значит: политическую власть должны взять в свои руки рабочие и крестьяне».

В феврале 1926 г., вскоре после II конгресса Гоминьдана, Центральный исполнительный комитет ГМД даже обратился в Президиум ИККИ с официальной просьбой о принятии этой партии в Коминтерн. В письме, переданном коминтерновским руководителям Ху Ханьминем, ЦИК ГМД, в частности, подчеркнул: «Гоминьдан стремится выполнить уже 30 лет стоящую перед революционным движением Китая задачу – переход от национальной революции к социалистической».

В феврале 1926 г. руководители ЦК ВКП(б) и Исполкома Коммунистического Интернационала всерьез рассматривали вышеизложенную просьбу ЦИК Гоминьдана, а Политбюро ЦК, например, большинством голосов даже высказалось за прием, на правах сочувствующей партии. Правда, затем осторожность все же взяла верх, и по предложению Президиума ИККИ, а фактически после консультаций Г.Н. Войтинского с И.В. Сталиным, был выработан проект протокольно-вежливого отказа, который после утверждения Президиумом ИККИ от 25 февраля 1926 г. был передан Ху Ханьминю. В нем отмечалось, что, хотя формальное присоединение Гоминьдана к Коминтерну в качестве «симпатизирующей партии, разумеется, не встречает никаких возражений», тем не менее Коминтерн считает момент для такого присоединения неподходящим: обращалось внимание на то, что вступление Гоминьдана в Коминтерн «облегчит образование единого империалистического фронта против Китая», а также даст повод внутренней китайской контрреволюции изобразить Гоминьдан «партией, потерявшей национальный характер». Иными словами ИККИ явно не хотел афишировать свое руководящее влияние на развитие социально-политической ситуации в Китае. Вместе с тем, как видно, Президиум ИККИ не отклонил полностью эту просьбу, зарезервировав возможность возвращения к ее рассмотрению в будущем.

Развитие событий, однако, не пошло в том направлении, в каком оно усиленно направлялось деятелями Коминтерна. Реализация коминтерновских установок, направленных на коммунизацию Гоминьдана, оборачивалась почти откровенным стремлением советских советников и китайских коммунистов овладеть аппаратом Центрального исполнительного комитета ГМД и Национального правительства. Это закономерно привело к упомянутому выше т.н. перевороту Чан Кайши в Гуанчжоу 20 марта 1926 г., через пять дней после закрытия VI пленума ИККИ. Связь антикоммунистического переворота с «линией наступления и захвата власти», проводившейся ИККИ в отношении Гоминьдана, косвенно, т.е. без прямого обвинения в этом ИККИ, признавалась, например, комиссией Политбюро, посетившей Гуанчжоу с инспекционными целями в феврале – марте 1926 г. и попавшей в эпицентр событий, а также секретарем Дальневосточного бюро ИККИ М.Г. Рафесом, находившимся в этом городе в конце июля – августе того же года.

Недвусмысленно направленный против, как китайских, так и советских коммунистов (т.е. советских военных и политических советников) и их попыток укрепить свое влияние в Гоминьдане, переворот ознаменовал усиление власти «правых» гоминьдановцев и центристов на территории, подконтрольной Национальному правительству ГМД. Его следствием было значительное ослабление позиций в Гоминьдане не только коммунистов, но и «левых» гоминьдановцев, группировавшихся вокруг председателя Национального правительства Ван Цзинвэя (последний был вынужден выехать за границу). Чан Кайши и его окружение прибегли к серьезным профилактическим мерам для исключения повторения подобных попыток. В результате ряд коммунистов временно оказался под арестом, а руководимый ими Союз молодых воинов был распущен. В деревнях началось разоружение крестьянских союзов, массовая организация которых до того, с лета 1924 г., составляла одно из важнейших направлений деятельности Гоминьдана и КПК. Наиболее же серьезное значение для китайской компартии имело то, что вскоре после переворота, в мае 1926 г., чанкайшистская группировка предъявила ей ряд жестких требований, направленных на значительное ограничение ее политической и организационной самостоятельности в Гоминьдане. Эти требования включали: запрещение критики Сунь Ятсена и его учения; передачу председателю ЦИК Гоминьдана списка коммунистов, желавших вступить в ГМД; ограничение числа коммунистов в ЦИК, а также провинциальных и городских комитетах Гоминьдана одной третью общего количества членов этих комитетов; запрещение коммунистам заведовать отделами ЦИК ГМД; запрещение членам Гоминьдана созывать совещания от имени Гоминьдана без разрешения партийного руководства; запрещение членам Гоминьдана без разрешения участвовать в деятельности компартии; предварительное утверждение объединенным совещанием всех инструкций КПК, передаваемых ее членам; запрещение членам Гоминьдана вступать в КПК.

Если говорят о реакции сталинского руководства на эти события, то обычно в историографии обращается внимание на то, что Генеральный секретарь ЦК ВКП(б) заставил китайских коммунистов пойти на уступки Чан Кайши ради сохранения единого фронта. При всей справедливости подобного мнения следует иметь в виду, что такая позиция ЦК ВКП(б) и ИККИ сформировалась не сразу. В первые дни после переворота явно наблюдалось определенное стремление И.В. Сталина и его окружения просто адекватно оценить ситуацию и выиграть время. При этом расчет делался, прежде всего, на бурный подъем массового рабоче-крестьянского движения в Гуандуне, который дал бы возможность нейтрализовать действия «путчистов». Так, в самом начале апреля 1926 г. при обсуждении резолюции по общим проблемам советско-китайско-японских отношений (проект резолюции был выработан комиссией под председательством Л.Д. Троцкого) именно И.В. Сталин предложил включить в ее текст следующие два положения: «Правительство Кантона [Гуанчжоу] должно на ближайший период сосредоточить все свои усилия на внутреннем укреплении республики путем проведения надлежащих аграрных, финансовых, административных и политических реформ, путем вовлечения широких народных масс (разрядка наша. – М.Г.) в политическую жизнь Южно-Китайской республики и путем укрепления ее внутренней обороноспособности». И далее: «правительство Кантона должно в нынешний период отклонять мысль о военных экспедициях наступательного характера и вообще о таких действиях, которые могли бы толкнуть империалистов на путь военной интервенции».

Совершенно очевидно, что под «военными экспедициями наступательного характера» подразумевался Северный поход. Выступая против него, Сталин, как видно, исходил из опасений (вполне логичных), что продвижение армии Гоминьдана на север неизбежно ограничит возможности радикализации гуанчжоуского режима под предлогом военной обстановки. Политбюро согласилось с его точкой зрения. В то же время оно постаралось не допустить проникновения сообщения о перевороте в средства массовой информации. Как известно, широкая общественность в СССР держалась в неведении о происшедших 20 марта 1926 г. событиях вплоть до весны 1927 г., т.е. до выступлений оппозиции в ВКП(б), затронувшей, в том числе, и этот вопрос. Вместе с тем открыто с советской стороны была выражена уверенность в том, что, несмотря ни на какие противоречия, единый антиимпериалистический фронт в Китае будет укрепляться. Об этом свидетельствует тот факт, что ни один из советских руководителей сразу после переворота не выступил с предложением выхода коммунистов из Гоминьдана.

Отдельные предложения Л.Д. Троцкого и Г.Н. Войтинского, прозвучавшие в конце апреля, о возможном выходе китайских коммунистов из ГМД в случае необходимости, И.В.Сталиным приняты не были, поскольку они в корне противоречили всей намечаемой тактической линии. По сути дела, коммунисты в т.н. рабоче-крестьянском Гоминьдане были практически накануне захвата власти, и такой выход означал бы ничто иное, как капитуляцию и отказ от дальнейшей борьбы за реализацию программных установок Коминтерна.

В этом же аспекте следует рассматривать последовавшее закрытое постановление Политбюро ЦК по проблемам единого фронта в Китае от 29 апреля 1926 года. Разрыв КПК с Гоминьданом на данный момент был признан совершенно недопустимым, но все же не исключался в дальнейшем при более благоприятной обстановке. То есть курс на активное вмешательство КПК во внутрипартийные дела Гоминьдана с целью исключения «правых» из этой партии оставался на повестке дня. Единственным нововведением было решение замедлить темп коммунистического наступления внутри ГМД, чтобы перегруппировать силы, с целью чего предполагалось возможным пойти на некоторые «внутренние организационные уступки».

В мае 1926 г. Политбюро ЦК ВКП(б) продолжало выступать против подготовки Северного похода. В то же время оно обязало ИККИ и Советское правительство «всемерно усилить помощь компартии Китая как людьми, так и деньгами», посоветовав КПК в порядке «рекомендации», «усилить работу в Гоминьдане, ведя линию на изоляцию правых гоминьдановцев».

То, что Политбюро в то время явно расценивало уступки Чан Кайши как необходимые меры в целях перегруппировки сил в «левом» лагере, объясняется помимо прочего тем, что сам Чан Кайши довольно искусно маневрировал. Через некоторое время после переворота он ограничил деятельность не только коммунистов, но и «правых», некоторые из которых были смещены со своих постов. Это дало основание главному представителю и информатору Москвы о положении в Китае М.М. Бородину расценить это как конкретное выражение слабости «правой» группировки, а принятие майским пленумом Гоминьдана ограничивающей деятельность КПК резолюции – как всего лишь тактический шаг, рассчитанный на «устранение недоразумений» между КПК и ГМД.

В конкретных условиях, сложившихся в Китае, тактика Политбюро не могла быть успешной. Северный поход помимо воли И.В. Сталина стал реальностью. Офицерский корпус НРА за счет перехода на ее сторону части милитаристов начал все более приобретать консервативный характер, и влияние «правых» вследствие этого возрастало. Главнокомандующий НРА Чан Кайши все более склонялся к их позиции. Летом 1926 г. даже Политбюро ЦК ВКП(б) уже перестало рассматривать его как «левого» и начало относиться к нему как к «центристу». КПК, поскольку баланс сил в ГМД был не в ее пользу, естественно, демонстрировала полное бессилие в вопросе об очищении Гоминьдана от «антикоммунистов». Именно в этой обстановке Сталин был вынужден отказаться от тактики осторожного наступления и перегруппировки сил и перейти к временному отступлению. Он решил сделать некоторые уступки «правым».

Отступление это, однако, было временной мерой. Обострение обстановки в Гоминьдане, где в конце 1926 г. усилилась борьба за власть между различными лидерами, заставило Сталина вновь внести коррективы в китайскую политику. VII расширенный пленум ИККИ (22 ноября – 16 декабря 1926 г.) ознаменовал начало нового, хотя на этот раз достаточно осторожного, продвижения Коминтерна в направлении захвата власти в Гоминьдане.

В итоговом документе была, прежде всего, зафиксирована новая (в отличие от оценки VI пленума ИККИ) социальная характеристика Гоминьдана. Пленум определил Гоминьдан как блок четырех социальных групп: пролетариата, крестьянства, мелкой городской буржуазии и части капиталистической буржуазии, а не как «рабоче-крестьянскую партию». Отсюда и осторожность и в оценке перспектив развития Гоминьдана, и в подходе к формулированию условий аграрной программы в районах, находившихся под контролем Национального правительства ГМД.

Вместе с тем в резолюции обосновывалась мысль о том, что в процессе развития китайского революционного движения КПК добьется превращения Гоминьдана в «подлинную партию народа», установит в нем свою гегемонию, а затем сформирует революционное антиимпериалистическое правительство, которое будет представлять собой «демократическую диктатуру пролетариата, крестьянства и других эксплуатируемых классов». Более того, в рассматриваемом документе содержалось указание на то, что КПК, проводя свою политику в деревне, не должна опасаться возможного обострения классовой борьбы; наоборот, она была обязана поставить вопрос об аграрной революции «на видное место в программе национально-освободительного движения», не боясь того, что подобная постановка ослабит единый антиимпериалистический фронт.

Теоретически такое развитие событий было вполне вероятным, с точки зрения разработчиков данного положения, но, тем не менее, на практике была на некоторое время продолжена тактика установления более тесных контактов с «правыми», которая в начале 1927 г. привела даже к официальному оформлению отношений Коммунистического Интернационала с Гоминьданом. В ответ на новую просьбу ЦИК ГМД и – персонально – Чан Кайши, выраженную через его представителя Шао Лицзы, прибывшего с визитом в Москву в сентябре 1926 г., Президиум Исполкома Коминтерна с санкции Политбюро в январе 1927 г. принял решение о взаимном обмене представителями между Коминтерном и Гоминьданом. По этому решению представитель ЦИК Гоминьдана (им стал Шао Лицзы) вводился в состав Президиума ИККИ с правом совещательного голоса.

Таким образом, можно говорить о том, что к весне 1927 г. сталинская концепция китайского революционного движения в основных своих положениях сформировалась на перспективу.

Тем временем революция в Китае шла к своему концу. В самом Ухане шла активная подготовка к перевороту. Еще в конце мая с согласия Политбюро ЦК КПК были разоружены рабочие пикеты; 29 июня командир 35-го корпуса, расположенного в Ухане, издал приказ о разрыве с коммунистами; 15 июля 1927 г. руководимый Ван Цзинвэем ЦИК Гоминьдана официально принял решение о пресечении деятельности КПК. Начался открытый террор. Руководители уханьского Гоминьдана – представители мелкой буржуазии, интеллигенции и части национальной буржуазии – перешли на сторону Чан Кайши, которого всего лишь три месяца назад называли изменником. Единый национально-революционный фронт перестал существовать.

Объясняя предпосылки событий апреля – июля 1927 г., официальная советская историография, следуя традиционной логике оценки с позиции интересов «мировой революции», возлагала вину целиком на западные державы: «…главную ставку империалисты (?! – М.Г.) сделали на раскол единого национального фронта изнутри. При этом они опирались на антикоммунистические настроения представителей буржуазно-помещичьих слоев в Гоминьдане и генералитете НРА: использовали их враждебность массовому рабоче-крестьянскому движению, их национализм и желание отказаться от курса Сунь Ятсена на дружбу с Советским Союзом». В свою очередь, правые гоминьдановцы, военным вождем которых стал после переворота 20 марта 1926 г. главком НРА Чан Кайши, «устанавливали контакты с представителями западных держав и милитаристов, готовясь в благоприятный момент ударить по революционным силам». Это, вероятно, следует понимать как еще один пример «агрессивной сущности империализма», задушившего китайскую революцию.

Однако поскольку такой подход выглядел явно односторонним, признавалось, что «поражение китайской демократии (?! – М.Г.) было обусловлено различными причинами внутреннего и международного характера». При этом к внутренним причинам относилась разнородность социальных сил в национально-революционном лагере, часто имевших противоположные классовые интересы. Далее обычно следует обвинение в адрес буржуазии, которая в силу своей «соглашательской» природы и страха перед углублением революции, предала интересы последней и пошла на сговор с империализмом. Иными словами, за буржуазией как внутренним негативным фактором стоял внешний – в лице мирового империализма, т.е. западных держав.

Но тогда следует объективно оценивать и роль других социальных сил, участвовавших в революции и, прежде всего – рабочего класса Китая, на который возлагалось столько надежд как на социальную базу в деле установления политической гегемонии КПК. Однако реальная ситуация не давала оснований для таких предположений. Рабочий класс Китая находился на начальной стадии формирования, был по большей части распылен по отдельным промышленным центрам и не мог претендовать на доминирующую роль в революционном движении и уж тем более вести за собой крестьянство. Признание этого факта мы встречаем и в отечественной исторической литературе: «Рабочий класс Китая вырос количественно и качественно, но все же он был молод и слаб, не имел достаточного политического опыта, его удельный вес среди населения страны был крайне невелик. Компартия имела большое влияние среди сознательной части пролетариев... но это не означало, что за коммунистами шло большинство рабочих и крестьян Китая. К тому же профсоюзы не всегда были стабильными организациями рабочего класса, многие из них активно действовали только во время забастовок…».

В этих условиях, безусловно, необходимым для КПК становилось направляющее и координирующее воздействие мощного внешнего фактора, способного обеспечить идеологическое и политическое руководство, а также оказать практическую помощь в достижении реальных результатов. «Рабочий класс Китая, борясь за гегемонию, опирался на силы мировой социалистической революции, на поддержку КПСС (точнее, ВКП(б). – М.Г.) и Коминтерна. Их помощь ускоряла рост сознательности и организованности передовой части рабочего класса, способствовала становлению в Китае коммунистического движения». Все же, несмотря на то, что «мировой пролетариат (?! – М.Г.) помогал национальной революции в Китае», «…китайский пролетариат не смог утвердить свою гегемонию в революции 1925–1927 гг. ...не сумел повести за собой основные массы крестьянства... добиться доведения до конца национальной революции…».

Поскольку объективное признание теоретической несостоятельности и практической несвоевременности китайской революции бросало тень на историческую правоту марксизма-ленинизма как учения, то все просчеты и издержки было принято относить на счет политической линии руководства КПК, которое «…допустило серьезные ошибки, помешавшие решить чрезвычайно сложную задачу правильного сочетания национально-освободительной борьбы и буржуазно-демократической революции», что проявлялось то в недооценках ситуации «слева», то в ее «правооппортунистических переоценках».

В этой связи в упрек КПК ставилось в частности и то, что она не сумела взять под полный контроль НРА с тем, чтобы «…нанести решительный удар по противнику во всем Китае» [цит. по: 26, 305]. Видимо, поэтому, по мнению советских историков, изучавших этот период, «общекитайской крестьянской революции не произошло ни в 1925–1926 гг., когда крестьянское движение развивалось в провинции Гуандун, ни в 1927 г., когда его центр переместился в Хунань и Хубэй». И далее: «Революционным силам не удалось поднять одновременно на борьбу рабочих и крестьян, трудящихся Юга и Севера. Это облегчало империалистам и их китайским союзникам перегруппировку сил, маневры, применение обходных путей для разложения национально-революционного лагеря изнутри». Заметим попутно, что в приведенных выше цитатах обращает на себя внимание военный характер самой терминологии: «нанести решительный удар по противнику», «перегруппировка сил», «маневры» и т.д. Создается впечатление, что речь идет не о проблемах социально-экономического и политического развития страны, а об оперативно-тактической вводной для мощного войскового соединения. Из этого вытекают два важных, как нам представляется, момента.

Во-первых, революция в Китае не была вызвана, прежде всего, внутренними причинами, а была попыткой захвата власти, спланированной и осуществляемой под внешним руководством, в рамках долгосрочной стратегии на развитие мировой социалистической революции. Поэтому, как нам кажется, не выдерживают никакой критики отдельные утверждения о чисто освободительном и «национальном характере» революции в Китае.

Во-вторых, революция 1925–1927 гг. является, на наш взгляд, еще одним историческим подтверждением того, что захват власти вооруженным путем для установления диктатуры в любом оформлении, пусть даже «революционно-демократической», возможен только в условиях социально-экономической и политической нестабильности, как внутри страны, так и, особенно, вне ее.

В пользу последнего суждения говорит и тот факт, что сама международная обстановка явно не благоприятствовала развитию революции, и это открыто признается в отечественной литературе: «...международная обстановка середины 1920-х гг. отличалась от обстановки 1917–1920 гг. одной неблагоприятной стороной: китайская революция происходила в период временной, относительной стабилизации капитализма». Именно поэтому «империалистические державы сумели бросить против китайской революции крупные силы, что и было одной из главных причин ее поражения».

В этих условиях даже помощь «советского народа, международного коммунистического и рабочего движения», которая «состояла из материальной поддержки, передачи революционного опыта, разработки политической и военной стратегии и тактики, морально-политической солидарности» [26, 306] не смогла быть достаточно эффективной в достижении конечной цели. В официальной трактовке определения главной причины поражения революции 1925–1927 гг. это звучит как «неблагоприятное соотношение сил».

Как бы там ни было, нельзя отрицать, что революция 1925–1927 гг. действительно сыграла важную роль в истории Китая. Как правило, речь, в первую очередь, может идти о полученном КПК важном практическом опыте. «Рабочие и крестьяне приобрели ценный опыт борьбы. Революция явилась политической школой для КПК, которая быстро росла количественно и качественно. Она увеличилась в 60 раз (с 950 коммунистов, представленных на IV съезде партии в январе 1925 г., до 57 900 — в апреле 1927 г. к V съезду). В результате революции в гущу трудящихся проникали идеи дружбы с СССР, значения бескорыстной братской помощи КПСС и советского народа для дела свободы Китая». Данные о количественном составе КПК в целом подтверждаются и другими исследователями: 1925 г. – 900 человек, 1927 г. – 58 000 человек.

Но если все же абстрагироваться от этих расходных клише советского времени, выполнявших функцию идеологического обоснования правомерности вмешательства СССР – в отличие от западных держав – во внутренние дела Китая, то главным итогом революции, оказавшим серьезное влияние на развитие Китая на десятилетия вперед, следует, на наш взгляд, считать фактический раздел страны на два главных политических полюса: с одной стороны, территория под контролем Гоминьдана, с другой – «освобожденные районы» с неограниченной властью КПК. По логике вещей, позитивным результатом любого прогрессивного процесса (а тем более революции) должно стать создание единого свободного, независимого и политически стабильного государства, самостоятельно определяющего пути и темпы, формы и методы развития, исходя из своих национальных интересов. Но единство, целостность и стабильность Китая не устраивали Коминтерн, поскольку это противоречило планам по реализации установки на развитие «мировой революции», предполагавшим непримиримую борьбу с «империализмом» и создание все новых «форпостов социализма» во всем мире. Поэтому, в широком смысле слова, революцию 1925–1927 гг. можно считать рубежом, отделившим естественно-историческое развитие страны от периода последующего включения в глобальное противостояние социализма и капитализма в качестве одного из многих полигонов для соревнования в демонстрации жизнеспособности и преимуществ той или иной социальной системы. На конкретно-национальном уровне это проявилось в наличии на территории некогда могучей империи двух враждебно настроенных полугосударственных образований, каждое из которых стремилось развиваться по социалистическому или капиталистическому пути, подсказываемому и направляемому извне. При этом каждое в какой-то мере должно было отвечать личным амбициям своих вождей, направленным, в конечном счете, на все ту же традиционную цель – подчинение и объединение под своей властью всего Китая.

Учитывая тот факт, что развитие «освобожденных районов» по советскому варианту исследовано достаточно подробно, особенно в советской историографии, представляется целесообразным остановиться отдельно и, может быть, более подробно и объективно на деятельности нанкинского правительства Чан Кайши в постреволюционное десятилетие до начала антияпонской и Второй мировой войн. <…>


(На сайте параграф публикуется с сокращениями и без ссылок на источники)







© Полная или частичная перепечатка материалов или размещение их в сети Интернет
допускается только с письменного разрешения редакции и со ссылкой
на издательский дом "Частная коллекция"